<<
>>

1. Нормативная основа политической системы Древней Руси

Несмотря на синкретизм политической и правовой системы Древнерусского государства и обоснованную выше целесообразность их совместного рассмотрения, уже для самой ранней стадии развития государства и права можно отметить определенную функциональную специализацию правовой и политической нормативной основы.

В качестве одного из слагаемых нормативной основы политической системы общества может выступать только часть пра-вовых норм, а именно нормы, связанные с осуществлением власти 1.

Кроме того, политические нормы не обязательно получают письменно оформленное выражение. Они могут проявляться не только в нормативно-правовом акте государства, но и непосред-ственно в политическом акте, что особенно характерно для периода зарождения и становления политико-правовой системы.

Таким образом, нормативная основа политической системы Древней Руси выступает как сложное образование, состоящее из следующих компонентов: 1) правовые принципы и нормы, имеющие политический характер и содержащиеся в международных и междукняжеских договорах, решениях княжеских съездов; 2) политические обычаи и традиции, включающие традиционные формы правления и престолонаследования; 3) иные соционормативные принципы и нормы (в основном — религиозные и моральные). Разумеется, древнерусские актовые источники уже давно привлекали внимание историков права. Здесь нет надобности останавливаться на истории публикаций, скажем, договоров Руси с греками, и на обширной литературе, сложившейся вокруг них2. Но именно русско-византийские договоры X в., подробно запе-чатленные русскими летописями, являются наиболее полными источниками не только по истории дипломатических отношений Руси с Византией, но позволяют также исследовать процесс формирования политических и правовых норм, регулирующих внутренние отношения в Древнерусском государстве.

Русско-византийские договоры представляют собой акты, в которых выражена воля двух сторон — государств.

Уже само подписание договоров с Византией возвышало власть киевского князя, равноправного участника переговоров и самих соглашений. Именно эти первые нормативно-правовые акты запе-чатлели в терминах процесс концентрации верховной власти в Древней Руси. Практика дипломатических отношений, обмена посольствами также усиливала и институировала княжескую власть. По мнению специалистов, проанализировавших типы формуляров международных договоров и тексты русско-византийских договоров, последние вырабатывались на основе византийской канцелярской практики3.

Чтобы глубже понять процесс выработки договорных начал, относящихся к периоду зарождения и формирования политико-правовой системы Древней Руси, представляется уместным использовать для сравнения любой синхростадиальный материал. Так, В.К. Ронин, анализируя динамику правовых форм, выражаемых терминами международного права в латинских памятниках VI—IX вв., приходит к выводу, что двухсторонние договоры раннесредневековой Европы, отражая еще весьма примитивную практику взаимоотношений, не создавали новых правовых норм и целиком были ориентированы на обычаи обоих партнеров, применение их неединообразных юридических концепций, которые каждым партнером понимались по-своему. Отсюда, по мнению автора, вытекают исследовательские трудности в отыскании адекватного и однозначного терминологического выражения той или иной конкретной международно-правовой формы4.

Но нам представляется все же, что в Древней Руси право- товорческая функция являлась одной из важнейших функций договоров. Именно в процессе выработки пунктов соглашения преодолевался полисемантизм отдельных правовых терминов и исключалась возможность слишком широкого толкования правовых норм. В подтверждение этому можно привести мнение Я. Малингуди. Исследуя терминологическую лексику русско-ви-зантийских договоров 911 г. и 944 г., она приходит к выводу, что эти договоры в основном базируются на началах византийского права5. Проводя в договорах принцип «своего» права, греки оговаривали исключения словами «по закону русскому».

Каждая из правовых статей договоров заключает в себе две, три, четыре и больше норм греческих законов, но при выборе этих норм наблюдается интересное явление. Там, где между русским и византийским правом имеются точки соприкосновения, греки используют этот факт: они не только избирают те элементы их права, которые похожи на русские, но и лексически оформляют соответствующие статьи договоров таким образом, чтобы вызвать у правоприменителя впечатление схожести правовых норм русских и греков6.

Помимо международных договоров, нормативная основа политической системы Древней Руси нашла свое выражение в договорах междукняжеских. Следует отметить, что спецификой периода IX—XI вв. является немногочисленность договоров, да и вообще актового материала. Правда, это не помешало В.И. Серге-евичу обосновать свою теорию «договорного права» как основания политического порядка Древней Руси, но сам он подчеркивает, что князья-родственники по нисходящей линии в рассматриваемый период договоров не заключали7. Самым известным договором между братьями считается договор между Ярославом и Мстиславом Владимировичами в 1026 г.8, а между дядьями и племянниками — договор 1067 г., когда Изяслав, Святослав и Всеволод Ярославичи целовали крест двоюродному племяннику Все- славу Полоцкому в том, что не причинят ему никакого зла9. Договор этого же разряда явился результатом Любечского съезда 1097 г. Немногочисленность междукняжеских договоров XI в. исследователи объясняют по-разному. По мнению М.А. Дьяконова, такие ряды должны были возникать с того момента, когда налицо оказывалось несколько князей, стоявших во главе отдельных земель 10. С.В. Юшков же полагал, что договоры вначале были устными, и потому мало отражены летописями. Но уже в XII в., полагает ученый, у каждой договорившейся стороны находилась грамота с обязательствами противной стороны и копия своего договора со своими обязательствами11.

По выводам исследователей, реконструирующих древние грамоты в составе летописных сводов, значительное количество «летописных грамот», имеющих в своей основе договор, может быть соотнесено с документами правового характера12. Внимание, уделявшееся летописцами именно этим грамотам, представляется неслучайным, так как практической целью их работы было создание дипломатического обоснования политики князей, интересы которых они представляли и чьи права обосновы-вали. Документирование истории княжений подобными грамотами служило тому, чтобы отдельные факты и события представали в каждом отдельном случае мотивированными и обоснованными, а действия князей получали характер прецедента.

Как особенность нормативной основы политической системы Древней Руси следует подчеркнуть отсутствие письменно зафиксированных политических норм, определяющих статус верховной власти. На Руси отношения, связанные с приобретением, использованием и перераспределением власти, традиционно регулировались неписаными нормами, выражающимися непосредственно в политической практике. Чтобы убедиться, что это не беспорядочные, произвольные действия, а действительно нормы, восходящие к обычаю, следует подробно рассмотреть процесс их формирования, начиная с IX в.

Как полагает большинство исследователей, три столетия соседства с Хазарской державой не прошли бесследно для формирования системы центральной власти на Руси13. Например, А.П. Толочко считает, что уже в случае с Аскольдом и Диром наблюдается заимствование Русью формы устройства государ-ственной власти из Хазарии, которую принято определять как «диархию». По мнению этого исследователя, и Олег, и Игорь, а также Ольга и Святослав являются соправителями-диархами14. Действительно, все редакции арабо-персидской письменной традиции, повествующей о двух царях, согласуются между собой в основных моментах: верховный правитель хазар (каган) имеет заместителя. Ибн Русте, Ибн Фадлан и Иакут среди народов, практикующих аналогичное разделение власти, называют также мадьяр и славян15.

Каждый представитель двух пар дуумвиров (Аскольд и Дир, Олег и Игорь, Ольга и Святослав ) так или иначе связывается летописью с иной местностью Киева, чем его соправитель. Так, в известном летописном отрывке о топографии Киева середины Х в. говорится: «Двор княжъ бяше в городе... и бъ вне града двор другый»16. По мнению А.П. Толочко, такое положение дел в Древней Руси обусловливалось распределением сакральной и военной функций между соправителями, ведь и Олег, и Ольга носили прозвища «вещие». Вынесенность резиденции одного из соправителей обязательно за пределы города аргументированно объясняется им по аналогии с хазарской диархической моделью: согласно арабо-персидской традиции, у хазар хакан и его заместитель никогда не живут в одном месте.

Подчеркнуть вклад вышеназванного исследователя в изучение проблемы форм правления в период зарождения древне-русской государственности представляется важным, так как ранее напрямую этот вопрос не связывался с сущностными чертами раннего государства. Речь, как правило, шла либо о наличии или отсутствии хазарского заимствования, либо о значении титула «каган» для Древней Руси. Вообще в литературе принятие этого титула связывается главным образом с внешнеполитическим фактором (подчеркиванием суверенитета Руси по отношению к Xазарскому каганату) и только во вторую очередь — с внутриполтическим (подчинение правителю Руси других восточно-славянских правителей).

Следует заметить, что система организации центральной власти на Руси IX — X вв., при которой правили два князя, не является необычной для того исторического ландшафта. Кроме хазар и мадьяр система соправительства наблюдалась в то время и у основного торгового и политического контрагента Руси — Византии. По наблюдениям А.Н. Сахарова, при заключении большинства русско-византийских договоров послы имели дело не с одним, а с несколькими императорами17. «Нестор верно объединил в летописи имена соправителей, но не понимал внутренней связи между диархами, так как в его время подобная форма соправительства уже была забыта и не дискутировалась», — делает вывод А.П. Толочко18.

Уточним: была забыта не сама форма, поскольку дуумвираты XI в. (Ярослава и Мстислава Владимировичей в 1024— 1036 гг.; Всеволода и Святослава Ярославичей в 1073—1076 гг.) были хорошо известны летописям, а в XII—XIII вв. данная форма правления преобладала в Древней Руси. Скорее всего, были забыты именно основания диархии IX—X вв., так как ее сущность являлась, на наш взгляд, еще протогосударственной, по- тестарно-политической и обусловливалась глубинными социо- нормативными регуляторами.

Тот факт, что на ранней стадии государствообразования власть в обществе воспринималась двойственно, амбивалентно, можно считать неоспоримым. В Древней Руси власть, как и в других архаичных обществах, была сопряжена с двумя диаметрально противоположными понятиями, выражающими, с одной стороны, целиком ее благодетельный аспект, а с другой — ее опасную сторону. В первом случае речь идет о власти в качестве выражения порядка, обеспечивающего мир и процветание общества, во втором — о превосходстве, достигаемом за счет кого- то другого или ему в ущерб19. Это формировало не только стереотип восприятия власти, но и стереотип поведения властвующих и подвластных.

Особенностью «политической теории» раннего государства являтся то, что она целиком выражается в религиозно-мифологических категориях. В космогонических построениях практически любого мифа проводится двоичный принцип20. Но поскольку все составляющие языческой картины мироздания имеют оп- позит-двойника, постольку первичные политические структуры также получают двоичное выражение. Поиск промежуточных звеньев между противоположными сущностями политической власти становится основным назначением структуры близ- нечного мифа, который на символическом уровне и выполняет функции объединения общества (кстати, в древности всегда имела место дуально-экзогамная организация).

Более того, нам хотелось бы шире поставить вопрос о диархии как политической форме соправительства. Представляется, что эта древнерусская политическая норма не может быть исторически привязана к какому-либо этносу или восходить только к обычаю. Разительные типологические сходства и со-впадения позволяют предполагать, что принципы построения бинарных систем являются универсалией, коренящейся в гене-тических предпосылках психофизического устройства челове- ка21. Кибернетика как наука об оптимальном управлении также подтверждает, что двоичные информационные коды присущи не только биологическим и техническим, но и социальным системам. Дихотомическая классификация является самой простой и в то же время наиболее четкой. Очевидно, что это одна из главных причин универсальности двоичного кода культуры. Бинарность выступает фундаментально неустранимой, предельной особенностью информации как свидетельства наличия или отсутствия изменений22.

Для темы нашего исследования представляется важным, что принцип бинарности хорошо прослеживается в способах организации власти на ранних стадиях политогенеза в значительном числе цивилизаций. Диархия как форма соправления была характерна и для Египта, и для многих других африканских стран. Она наблюдалась у инков в Древнем Перу, старом Гавайском царстве, Древней Японии, Кандийском царстве на Цейлоне, царстве Тонга в Полинезии, Восточном Индокитае, некоторых государствах Древнего Ближнего Востока и других странах23. Из всего этого можно заключить, что исторически первая политическая норма организации верховной власти (диархия) во многом является ментально обусловленной.

При этом, благодаря последним наблюдениям ученых, становится все более очевидным, что трехчленные деления в истории культуры начинают играть существенную роль позднее, чем двучленные, и что подобная динамика соответствует струк- турообразованию фольклорных сюжетов о правителях земель, где схема трех братьев/сестер вторична по отношению к схеме двух братьев/сестер24.

Эта схема прекрасно «работает» и на древнерусском политическом материале, причем не только в фольклорных текстах, но и в летописных. И действительно, текст так называемого завещания Ярослава Мудрого, содержащийся в Новгородской первой летописи старшего и младшего изводов (далее — НПЛ), гласит: «И преставился Ярослав, и осташася три сына его: вет- шии Изяслав, а средний Святослав, меншии Всеволод. И разделяша землю, и взяша болшии Изяслав Киев и Новгород и иные городы многы киевския во пределах; а Святослав Чернигов и всю страну въсточную и до Мурома; а Всеволод Переяславль, Ростов, Суздаль, Белоозеро, Поволжье»15.

Сам термин «триумвират» применительно к Руси летописец не знает, хотя пользуется тождественным по смыслу понятием «трие»: «Заратися Всеслав, сын Брячиславль, Полочске, и зая Новъгород. Ярославичи же трие — Изяслав, Святослав, Всеволод — совокупивше вои, идоша на Всеслава»26. Современные исследо-ватели утверждают, что «триумвират сложился благодаря дого-вору, подписанному между Изяславом, Святославом и Всево-лодом»27. Действительно, триумвиры почти двадцать лет совме-стно вершили общерусские дела, устранив от управления двух младших братьев. Но нам представляется, что подобная форма правления продиктована не только политической коньюктурой. На это обратил внимание еще В.О. Ключевский: «В Сказании о Борисе и Глебе... читаем, что Ярослав оставил наследниками и преемниками своего престола не всех пятерых свои братьев, а только троих старших. Это — известная норма родовых отношений, ставшая потом одной из основ местничества. По этой норме в сложной семье, состоящей из братьев с их семействами, то есть из дядей и племянников, первое, властное поколение состоит только из трех старших братьев, а остальные, младшие братья отодвигаются во второе, подвластное поколение, приравниваются к племянникам: по местническому счету старший племянник четвертому дяде в версту, причем в числе дядей считается и отец племянника»28.

Следует также учесть, что сам Владимир Святославович первоначально делил власть с еще двумя своими братьями — Олегом Древлянским и Ярополком Киевским — и что Титмар Мерзебургский, описывая распри князей после смерти Владимира, упоминает лишь трех его сыновей. Но подобная форма со- правительства была свойственна не только Древнерусскому го-сударству. Еще позднее, чем на Руси, триумвираты функциони-ровали в соседней Норвегии: в первой трети XII в. одновременно правили три сына конунга Магнуса Голоногого, позднее — три сына их брата — конунга Харальда Гилли29. Подобные типологические параллели наблюдаются и в современных обществах, находящихся на стадии раннего государства. Так, этнологи отмечают существование структуры «трех братьев» в доколониальном Бенине, Дагомее, государстве Ойо (йоруба)30. Такая организация формы правления была широко распространена и в государствах Юго-Восточной Азии31. Примеры можно продолжать, но остается открытым вопрос о причинах, вызвавших к жизни подобную парадигму престолонаследия.

Исследователь В.М. Мисюгин проследил структуру «трех братьев» на материале многих народов мира. По его мнению, она была промежуточной между системой наследования в рамках группы социальных сверстников (она выделилась из нее) и утверждением права наследования на основании линейного кровного родства32, то есть уходила корнями в такую архаичную форму социальной организации, как «трехродовой союз».

С опорой на трехфункциональную теорию Ж. Дюмезиля, в работах последних лет утверждается, что триумвират Ярослави- чей был генетически связан с институтом «троецарствия», характерным для индоевропейского мировоззренческого комплекса в целом. В феномене «троецарствия» воссоздается универсальная космическая структура, имитация которой на уровне социальных и политических институтов — непременное условие благополучия коллектива33.

Существенная роль числа «три» в общем комплексе культуры уже давно отмечена исследователями34. «Три» выражает вертикальную (мир нижний, средний, верхний) и диахронную (прошлое, настоящее, будущее) модель вселенной. Трехчаст- ная структура может экстраполироваться как на пространственную, так и на социальную, и политическую организацию общества. Очевидно, именно в таком контексте может быть осмыслено широкое распостранение легенд о трех братьях-основателях как южной (Кий, Щек и Xорив), так и северной (Рюрик, Синеус, Трувор) частей будущего Древнерусского госу-дарства35. Такое трехчастное деление идеально совпадало с биб-лейским геомифологическим образом и вписывалось в контекст ПВЛ, которая начиналась с общего космографического введения: расселения потомков трех сыновей Ноя.

Цели раннеисторического описания, каковым и была ПВЛ, заключались в том, чтобы включить исторические реалии в традиционную космогоническую картину мира, систематизировав их на основе «общепринятой» космологической схемы. Разделять в этих описаниях традицию и реальность нельзя также, как и нельзя механически подчинять их действию «фольклорных законов»: суть здесь как раз в переходе от «фольклора» к истории. Как верно заметил В.Я. Петрухин, проблема заключается в отборе исторических фактов. Например, никакими традиционными аргументами нельзя оправдать существование трехчаст- ной структуры Русской земли, на которую указывают фольклорные источники: дошедшие до восточных авторов рассказы о трех видах русов IX в., их центрах — Арсе, Славии и Куйабе36 и свидетельства поздних исландских саг, которые делят Русь — Гардарики на три части37. Как утверждают историки, такое распределение не подготовлено культурно-этнографическими различиями зон внутри Русской земли, которые отразились бы в разнице археологических культур. Это значит, что оно должно иметь иное объяснение.

Можно с большой долей уверенности предположить, что в силу своей невыделенности из общего мировоззренческого комплекса политическое сознание человека раннего Средневековья не разделяло вопроса о форме (со-) правления и административно-территориального устройства Руси. Проблема «трех братьев-правителей» и «трех центров» Древней Руси воспринималась как пространственнно-политическая, то есть геополитическая проекция. Подобное предположение можно аргументировать выводами, к которым в последнее время приходят географы. Они раскрывают механизм формирования геоисторического образа пространства, утверждая, что образ в географии неотделим от структур пространственного мышления, с которым неразрывно связано само понятие, сама сущность мифа. Сакральное пространство и его «пер- воточка» так или иначе сопряжены с реальным географическим пространством, и эта сопряженность требует адекватного ей выражения. Мифологическое мышление осознает окружающий мир прежде всего пространственно, для него осознанный окружающий мир есть понятое пространство. Географический образ по определению в силу своей естественной медиативности использует позитивные стороны мифологического мышления. Исследователи отмечают, что формирование политико-географических образов как основы кон-кретного геополитического пространства связано не только с уров-нем развития географических представлений о регионе, но и со специфической политико-идеологической направленностью заин-тересованных сторон38. В нашем случае это означает, что реально сложившаяся политическая комбинация — триумвират старших Ярославичей — также оказывала обратное влияние на формирование геополитического образа и конкретного административно-тер- ритириального деления Русской земли. Это подтверждается фактом «расстроения» русской митрополии.

Как считает специалист по истории церкви Я.Н. Щапов, церковно-административное равенство столиц старших Ярославичей, одинаковое подчинение общецерковному центру в

Константинополе должно было подчеркивать их внутриполитическое равенство39. Но, согласно хорошо аргументированному мнению А. Поппэ, новые митрополии оставались титулярными, то есть они не исполняли функций, положенных митрополичьим кафедрам, играя таким образом сугубо символическую роль40. После распада триумвирата митрополии в Чернигове и Переяславле были упразднены константинопольским патриархатом, с согласия которого и были учреждены.

Трехчастная структура Русской земли обусловлена как идеологическими, так и геополитическими, а точнее, ментальны-ми основаниями, которые не сводимы ни к мировоззрению, ни к политической коньюнктуре, так как менталитет — это не система ценностей, а система способов оценивания41. Авторитет библейской традиции лишь усиливал эти основания.

Из сказанного следует, что «промежуточные» формы со- правления — бинарные и тернарные — необходимо считать первыми политическими нормами. Они не только отражали переходный, становящийся характер государственной власти в Древней Руси, но и были ее результатом. Являясь нормативной основой политической системы Древней Руси, они были направлены на поддержание установленного политического порядка и в этом смысле соответствовали основным характерным особенностям традиционной политико-правовой системы. Однако следует помнить, что форма правления отражает лишь статический аспект нормативной подсистемы, динамический аспект которой выражен в нормах наследования власти. Порядок престолонаследия в рассматриваемый период был во многом детерминирован семейно-наследственным правом. В отечественной литературе формы его конкретного воплощения впервые были подробно исследованы А.Е. Пресняковым. Он указал на существование прямых аналогий в наследственном праве народов Центральной и Южной Европы42. В дальнейшем отечественные исследователи нашли возможным сравнивать процесс развития древнерусского наследственного права с порядком, наблюдающимся во Франкском государстве43. Такой порядок — «родовой сюзеренитет», или «corpus fratrum», — исследователи определяют как непременное соучастие всех наличных братьев в управлении королевством по смерти их отца, что выражалось в территориальных разделах между ними, создании королевств-уделов при сохранении государственного единства как потенции и идеальной нормы44.

На самой ранней стадии бытования родового сюзеренитета сыновья от наложниц были уравнены в правах с сыновьями от свободных жен. Так, королю Дании Свену Эстридсену (вторая половина XI в.) поочередно наследовали пять его сыновей, причем все они были бастардами. Сам Свен, как и его брат Харальд, также являлся сыном наложницы. Но в свое время «по обычаю варваров», как замечает Адам Бременский, они получили равную долю наследства среди детей Кнута Великого в 1035 г.45 Как отмечается в литературе, во Франкском королевстве при Меро- вингах внебрачные дети были равноправными наследниками франкских королей. Но уже Каролинги оставляли за собой право по желанию признавать внебрачных сыновей в качестве законных наследников46. При таких красноречивых параллелях наделение «робичича» Владимира Святославича Новгородом наравне с братьями Ярополком и Олегом (о матери которых летописных сведений нет) выглядит вполне естественно.

Но равное имущественное и политическое положение ди- настов может существовать лишь непродолжительное время, что и подтверждается историей ранних государств. Логика государственного развития требует установления гарантий политического единства территории, а значит, вектор политического развития неминуемо будет направлен в сторону утверждения единодержавной формы правления и передачи власти по принципу права примогенитуры. Просматривать эту логику в развитии междукняжеских отношений уже со времен Игоря и Святослава, как это делают некоторые исследователи47, все же не представляется возможным, так как сам принцип единодержавия не мог закрепиться в качестве политического идеала, а тем более нормы до принятия Русью крещения.

Дело в том, что свойством архаического сознания власть в Древней Руси воспринималась как отличительная черта, имманентно присущая всем членам княжеского рода Рюриковичей. Лишь этим кругом кандидатов ограничивалось число претендентов на княжеские столы, и единственный случай занятия в 1211 г. галицкого стола боярином Володиславом был расценен как во-пиющее беззаконие. «Только Рюриковичи и только вместе» — этот постулат следует считать безусловным императивом, поли-тико-правовым принципом нормативной системы Древней Руси.

Но и титул «единодержец» и «самовластец» часто употребляются в древнерусских источниках. Представляется убедительным мнение тех исследователей, которые утверждают, что они являются кальками греческих титулов — «монократор» и «авто- кратор» соответственно48. Несмотря на различия в подходах, спе-циалисты оказались солидарны в том, что титулом «самодержец» русские князья подчеркивали независимость от Византии. Как отмечает известный византинист Г.Г. Литаврин, титулы «моно-кратор» и особенно «автократор» чаще всего носили императоры, не делившие власть с соправителями49. Следовательно, уже в греческих прототипах русских терминов фиксировался не столько суверенитет владетеля, сколько количественный аспект его власти — наличие или отсутствие соправителей. «Единовластие» не воспринималось как альтернативная форма правления по отношению к коллективной, но исключительно — как временное состояние в рамках коллективного властвования.

Факт принятия христианства стимулировал генезис политико-правовой системы в Древней Руси, привнес идею целостности власти и вместе с тем вызвал к жизни причудливые формы сочетания автохтонных норм престолонаследия и соправле- ния, выросших из родового мировоззрения со стремлением к утверждению принципа «от отца к сыну». Так, сохранились поздние свидетельства о десигнации Владимиром Святославичем Бориса, что может связываться с тем, что Борис был первым ребенком, рожденным в христианском, законном браке. Отсюда следовало, что именно он был единственным законным наследником Владимира. А.В. Назаренко указывает на броскую типологическую параллель: десигнацию Болеславом I Польским (992— 1025 гг.) одного из своих младших сыновей, Мешка II, в обход старшего Бесприма50. Представляется верным вывод автора о том, что здесь мы имеем дело с сознательной реформой со стороны государственной власти. Но и на Руси, и в Польше такая радикальная ломка традиционного порядка престолонаследия привела к смуте. Это лишний раз доказывает неподготовленность политического сознания к восприятию принципа единодержавия как устоявшейся политической нормы, несмотря на 35-летний период правления Владимира Святославича.

И действительно, в истории становления форм правления на Руси до падения роли великого княжения единодержавная форма правления не являлась преобладающей. Начиная со Святослава Игоревича и до конца XI в. можно назвать лишь несколько «единодержцев»: Владимира Святославича (980—1015 гг.), Ярослава Владимировича (1036—1054 гг.), Всеволода Ярослави- ча (1076—1093 гг.)51, Святополка Изяславича (1093—1113 гг.)52. Остальное время, исключая Владимира Мономаха (1113—1125 гг.) и его сына Мстислава Владимировича (1125—1132 гг.), киевский стол в домонгольской Руси занимали соправители — дуумвиры и триумвиры, а после 1146 г. он потерял значение общерусского.

История смены единодержавной формы и форм отправления лишь подтверждает, что развитие идет толчкообразно, периоды стабильности чередуются с периодами изменений, что и нашло свое отражение в нормативной основе политической системы. К тому же отметим, что сам процесс государствообразо- вания не прямолинеен. Часто процессы иерархиезации и централизации сменяются распадом и возвращением к прежним формам регулирования политических отношений, преобразуются в почти застывшую структуру, практически не меняющуюся в своем развитии на протяжении довольно длительного времени. Формирование нормативной основы политической системы Древней Руси представляется нам как состояние балансирования между централизмом и автономизацией, принципом родового сюзеренитета и идеей единодержавия. В методологическом плане подобное видение поддерживается системно-синергетической парадигмой истории, которая опирается на модель пульсирующего мира, идею живого порядка самоорганизации53.

Итоговый этап эволюции родового сюзеренитета — сеньорат (или родовое старейшинство) — нашел свое документальное выражение в «ряде Ярослава». Причем этот документ имеет широкие исторические параллели в политической практике соседних с Русью стран, на что со времен А.Е. Преснякова (до середины 80-х гг.) не обращалось должного внимания.

В условиях интенсивно разраставшегося рода Рюриковичей оптимальной системой престолонаследия, которая гарантировала бы сохранение государственного единства, могла быть система родового старейшинства-сеньората, по которой положение старшего из братьев становилось приоритетным по отношению к остальным братьям-сонаследникам. Такой порядок закреплялся на Руси «рядом Ярослава» (1054 г.), в Чехии — завещанием Бржетислава I (1055 г.), Польше — тестаментом Болеслава Кривоусого (1138 г.), Франкском королевстве — капитулярием Людовика Благочестивого (817 г.). «Ordinatio imperii», в котором главной прерогативой наследовавшего императорский титул старшего брата Лотаря, отличавшей его от младших — Людовика и Карла, устанавливалось право вмешиваться в дела этих последних в случае ущемления ими интересов церкви или уличения их в каком-либо явном тиранстве54. Таким образом, здесь, как и в «ряде Ярослава», старший из братьев выступает в роли гаранта status quo: «аще ктохочеть обидъти брата своего, то ты помогай его же обидять»55.

Основанная «рядом Ярослава» система замещения княжеских столов по принципу родового старейшинства в литературе часто называется «лествичной». В историографии издавна ведутся споры относительно эффективности системы «лествичного всхож- дения», то есть передачи столов по горизонтали: от старшего брата к следующему по возрасту. Некоторые ученые (А.Е. Пресняков, В.И. Сергеевич, Л.В. Черепнин) считают эту норму недейственной, существующей лишь в теории. Сторонники «лествичной системы» вслед за В.О. Ключевским (который называл этот порядок «очередным») пишут, что правил родового старейшинства достаточно долго придерживались в Чернигово- Северской земле, крупнейшей по площади, населению и количеству городов на Руси. Следовательно, эта система постоянно действовала на значительной территории Древнерусского госу-дарства. Современные историки и этнологи, обобщая материал позднепотестарных и раннеполитических обществ, утверждают, что на известном этапе развития раннего государства в его политической системе часто возникают элементы кругового движения, связанные с уделами членов семьи правителя56. По их мнению, циркуляция уделов и титулов в Лоанго, Конго, Бемба, Мали и других африканских государствах является разновидностью удельно-лествичной системы. Л.Н. Гумилев открыл такую систему в Тюркском каганате57. Позднее некоторые тюркские народы, предки которых входили в состав Тюркского каганата, также имели удельно-лествичную систему наследования титулов и кочевых владений. Такое положение в X в. Константин Багрянородный описал у печенегов58. Существовала она в Золотой Орде и в Древней Ирландии внутри кланов59.

Но развитие политической жизни в государстве после кончины Ярослава сложилось не так, как предусматривал старый князь. Установленный им порядок единоличного замещения стола не осуществился, как полагают многие исследователи, в силу субъективных обстоятельств: Изяслав не имел достаточных государственных способностей, у него не хватило решительности и политической воли настоять на выполнении братьями завещания отца60. Возобладала традиционная, архаичная политическая норма — «правление трех», основания чего были исследованы выше.

В литературе уже указывалось на особую судьбу Киевской земли как общерусского стола, объекта коллективного сюзеренитета Рюриковичей. Но наибольший интерес, на наш взгляд, представляет мнение А.П. Толочко, который трактует великокняжеский стол как «принцепский удел» и убедительно доказывает, что сама система принципата (пользуясь терминологией русских летописей — старейшинства) возможна только благодаря существованию особого юридического положения столичного удела, на который не распространяется отчинное право61. На Руси — по «ряду Ярослава», как и в Польше — по тестаменту Болеслава Кривоусого, столичный удел передается вместе с титулом и властью принцепса — старейшего в роде, будучи материальным обоснованием его превосходства. Важно, что, переходя на великокняжеский стол, князь сохраняет и отчинные владения, причем такое положение уже существовало во времена Владими-ровичей: Святополк и Ярослав, занимая киевский стол, сохраняли за собой предыдущие уделы (Туров и Новгород соответственно). Таким образом, представляется, что вышеназванный автор близок к истине, полагая, что родовое старейшинство-сеньорат — уже не просто институт семейно-наследственного права, а, как пишет другой знаток проблемы, первый юридически оформленный порядок престолонаследия, выросший из corpus fratrum и опиравшийся на него62, то есть политическая норма.

Источники убеждают нас в том, что на Руси, как и в других раннегосударственных обществах, становление центральной власти происходило как ее узурпация сначала всем княжеским родом, а затем отдельной его семьей, ветвью. То есть взаимоотношения внутри правящего рода строились по принципу формирования так называемого «конического клана». Такая структура отличалась строгой иерархией, основанной на принципах примогенитуры — наследования по старшинству в семье и неравенства между главной и боковыми линиями, а следовательно, неравенства между семейными группами и линиями данного клана63. Это подверждается сравнительными материалами о существовании у народов раннесредневековой Европы так на-зываемого «заместительного права», по которому на стадии родового сюзеренитета по смерти одного из братьев его удел доставался не его потомству, а оставшейся в живых братии64. Поэтому появление князей-изгоев уже в XI в., устранение пле-мянников от возможности участия в наследовании великого стола выглядит как необходимый этап в формировании конического клана, и характеризовать такие действия дядьев по отношению к племянникам как близорукие вряд ли целесообразно65. В этой связи восхищает прозорливость В.О. Ключевского, который писал: «Княжеские усобицы принадлежали к одному порядку явлений с рядами, имели юридическое происхождение, были точно таким же способом решения политических споров между князьями, каким служило тогда поле, судебный поединок в уголовных и гражданских тяжбах между частными лицами... Княжеская усобица, как и ряд, была не отрицанием междукняжеского права, а только средством для его восстановления и поддержания»66.

В свете сказанного представляется совершенно логичным то, что привнес в нормативную основу политической системы Древней Руси Любечский съезд (1097 г.). Он юридически обосновал утвердившиеся отчины трех ветвей Ярославичей — «кож- до да держит отчину свою»61, но для собственно политической системы последующего времени еще более важным было признание за Святополком отчинных прав на Киев. Верховная власть, таким образом, должна была принадлежать только одной линии разросшегося рода Рюриковичей. Следовательно, вместе с Киевом за Изяславичами закреплялось политическое верховенство на Руси, становящееся наследственной прерогативой их клана. Похоже, что именно со времени Любечского съезда на Руси утверждаются и новые юридические формы поземельных отношений, аналогичные западно-европейскому бенефицию68.

Формирующиеся сюзерено-вассальные отношения со временем получают истинно феодальную нормативную основу.

Таким образом, «толчкообразное», пульсирующее развитие форм правления и престолонаследования в Древней Руси выступает комбинацией существовавших в IX—XI вв. политических обычаев и политической практики и составляет нормативную основу ее политической системы.

Говоря о религиозных нормах как важных составляющих нормативной основы политической системы Древней Руси, в первую очередь следует обратить внимание на важное установление Владимира: согласно ПВЛ, князь дал первому храму «от имения моего и от град моих десятую часть»69, поэтому киевская церковь Богородицы и была прозвана Десятинной. Соответственно, слова Устава Владимира Святославича о том, что князь дал церкви «из домов на всякое лето десятое всякого стада и всякого жита»10, нельзя рассматривать без учета библейской «книжной» традиции. Большинство отечественных исследователей признают ветхозаветное происхождение русской церковной десятины71, что позволяет считать ее реально существовавшим сбором, быстро сделавшим церковь наиболее авторитетным субъектом политико-правовой системы не только в идеологическом, но и экономическом плане. Благодаря усвоению десятиной статуса политической нормы, церковь на Руси становится первым крупным землевладельцем.

Примером другой религиозной и моральной нормы, которая одновременно закрепляется в качестве политико-правовой, выступает клятва-рота и ее функциональная замена — кресто- целование. По справедливому мнению специалистов, крестоце- лование как обязательная клаузула договорных грамот восходит к ритуальному действию и словесной формуле, которые сопровождали клятвенное подтверждение заключения договора72. Обычай целования креста при скреплении договорных отношений, укоренявшийся в междукняжеской среде в исследуемый период, был следствием возрастающей роли христианской идеологии в политической жизни Средневековой Руси. Обязательность крестоцелования при договорах и указание его в тексте договоров способствовали появлению выражений, свидетельствующих о самостоятельном значении крестоцелования при заключении договоров и написании грамот. Например: «...при-ехать и отъехать, горою и водою, по старому крестному целованию и по старьм грамотам... А будет согласие и мир у немецких послов с Новгородцами по старому крестному целованию и по старым грамотам, то это хорошо»73.

Более того, даже в период широкого распространения письменных актов слова «крестное целование» или просто «целование» были синонимами договора, договорной грамоты или свидетельством устного договора, подтвержденного крестоцелова- нием74. В летописании XI—XII вв. содержатся многочисленные известия о крестоцелованиях, подтверждающих заключение мира, договор о разделе земель, отказ от мести, вокняжение и т. д.75 Целованию креста придавалось особое значение, поскольку нарушение договора должно было навлечь кару божественной силы: «...крестомь бо побежени бывають силы бесовьс- кыя, крестъ бо князем в бранех пособить, въ бранех крестомъ согра- жаеми вернии людье побежають супостаты противныя, крестъ бо вскоре избавляеть от напастии призывающим его с верою»16.

В политической идеологии Древней Руси крест выступает универсальным средством, способным и спасти, и наказать. Этим объясняется тот факт, что Володарь и Василько вышли навстречу Свягополку именно с тем крестом, целование на котором преступил Святополк77. Как полагает В.М. Рычка, крестоцелование как символ скрепления междукняжеских договоров отражает особый статус князя, ответственного в своих действиях только перед Богом и сородичами, но не перед законом и людьми78. Сознательно оставляя в стороне дискуссионный вопрос об ответственности, акцентируем внимание на удостоверительной функции крестоце- лования. Сама процедура заключения договора не могла считаться завершенной, если не заканчивалась принесением клятвы на кресте. Это означает, что религиозная церемония крестоцелования являлась в Древней Руси политической и правовой нормой, так как без нее договор не обретал юридическую силу.

Подводя итоги исследованию нормативной основы политической системы Древней Руси, следует отметить, что все рассмотренные выше политические принципы и нормы, а также обычаи и традиции не являются исчерпывающими, но представляют достаточно яркий пример того, как религиозные, моральные, традиционные нормы могут получать статус политических.

<< | >>
Источник: И.Н. ФАЛАЛЕЕВА. Политико-правовая система Древней Руси ІХ—ХІ вв.. 2003

Еще по теме 1. Нормативная основа политической системы Древней Руси:

  1. 2.3. ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ СТАНОВЛЕНИЯ И РАЗВИТИЯ НАЛОГОВОЙ СИСТЕМЫ РОССИИ
  2. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД К ИССЛЕДОВАНИЮ ПОЛИТИКО-ПРАВОВОЙ СИСТЕМЫ ДРЕВНЕЙ РУСИ
  3. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ ПОДСИСТЕМА
  4. 1. Нормативная основа политической системы Древней Руси
  5. 2. Источники права Древней Руси и проблема правовой регірпиии
  6. 2. Способы и методы осуществления политической власти
  7. Заключение
  8. Глава восьмая. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
  9. § 1. Понятие, причины и нормативно-правовая основа несостоятельности (банкротства)
  10. § 1. Понятие, причины и нормативно-правовая основа несостоятельности (банкротства)
  11. 1.1. Физическая культура и спорт с древнейших времен до 1917 г.: история возникновения, развития и регулирования
  12. § 1. Исторические и социально-культурные истоки российской правовой системы. Ее особенности и связь с правовыми системами мира
  13. § 1. Исторические и социально-культурные истоки российской правовой системы. Ее особенности и связь с правовыми системами мира
  14. Глава восьмая. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
  15. § 2. Формирование нормативно-регулятивной системы права
  16. § 1. Исторические и социально-культурные истоки российской правовой системы. Ее особенности и связь с правовыми системами мира
  17. 7. Обстоятельства, исключающие уголовную ответственность
  18. В
  19. К
  20. П
- Кодексы Российской Федерации - Юридические энциклопедии - Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административное право (рефераты) - Арбитражный процесс - Банковское право - Бюджетное право - Валютное право - Гражданский процесс - Гражданское право - Диссертации - Договорное право - Жилищное право - Жилищные вопросы - Земельное право - Избирательное право - Информационное право - Исполнительное производство - История государства и права - История политических и правовых учений - Коммерческое право - Конституционное право зарубежных стран - Конституционное право Российской Федерации - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Международное право - Международное частное право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Оперативно-розыскная деятельность - Основы права - Политология - Право - Право интеллектуальной собственности - Право социального обеспечения - Правовая статистика - Правоведение - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор - Разное - Римское право - Сам себе адвокат - Семейное право - Следствие - Страховое право - Судебная медицина - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Участникам дорожного движения - Финансовое право - Юридическая психология - Юридическая риторика - Юридическая этика -